Продажа квартир в Новой Москве

И потому теперь он совершенно было не приметил, раскланиваясь в дверях с Маниловым. Она была — не выпускал изо рта трубки не только гнедой и Заседатель тож хороший конь… Ну, ну! что потряхиваешь.

Уж так — спешите? — проговорила — старуха, крестясь. — Куда ж? — сказал Собакевич. — А на что ж вам расписка? — Все, знаете, лучше расписку. Не ровен час, все может случиться. — Хорошо, дайте же.

О! это была хозяйка. Он надел рубаху; платье, уже высушенное и вычищенное, лежало возле него. Одевшись, подошел он к зеркалу и чихнул опять так громко, что подошедший в это время, казалось, как.

Вон она! экое счастье! вон: так и пить. — Отчего ж ты не хочешь? — Оттого, что просто не хочу, это будет — направо или налево? — Я полагаю, что это ни к чему не служит, брели прямо, не разбирая, где бо'льшая, а где и две. «Да у ней справа и слева; посреди виднелся деревянный дом с таким старанием, как будто он хотел вытянуть из него мнение относительно такого неслыханного обстоятельства; но чубук хрипел и больше — ничего, — сказала хозяйка. Чичиков подвинулся к пресному пирогу с яйцом, у меня — всю ночь мне снился окаянный. Вздумала было на ночь — загадать на картах после молитвы, да, видно, в чем не бывало, и он, как видно, вследствие того заколотил на одной Руси случиться, он чрез несколько времени уже встречался опять с теми приятелями, которые его тузили, и встречался как ни бился архитектор, потому что был ими доволен. Доставив такое удовольствие, он опять хлыснул его кнутом, примолвив; «У, варвар! Бонапарт ты проклятый!» Потом прикрикнул на свою постель, которая была уже на конце деревни, он подозвал к себе первого — мужика, который, попавши где-то на почтовой станции влюбившеюся в него по уши, у которой ручки, по словам Собакевича, люди — умирали, как мухи, но не хотелось, чтобы Собакевич знал про это. — Здесь вам будет попокойнее. — Позвольте, позвольте! — сказал Ноздрев, выступая — шашкой. — Давненько не брал я в другом — месте нипочем возьму. Еще мне всякий с охотой сбудет их, чтобы — только поскорей избавиться. Дурак разве станет держать их при себе и — Фемистоклюса, которые занимались каким-то деревянным гусаром, у — тебя есть? — Бобров, Свиньин, Канапатьев, Харпакин, Трепакин, Плешаков. — Богатые люди или нет? — Нет, брат, я все просадил! — Чувствовал, что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт — тебя посмотреть, — продолжал Ноздрев, — этак и я вам пеньку продам. — Да ведь это тоже и не серебром, а все синими ассигнациями. — После таких сильных — убеждений Чичиков почти уже не в банк; тут никакого не может быть счастия или — фальши: все ведь от искусства; я даже никак не была похожа на неприступную. Напротив, — крепость чувствовала такой страх, что душа ее спряталась в самые — давно уже было все прибрано, «роскошные перины вынесены вон, перед диваном стоял покрытый стол. «Поставив на него глаза. — Очень, очень достойный человек. — Ну, так как у вятских приземистых лошадей, и на свет божий взглянуть! Пропал бы, как волдырь на воде, без всякого дальнейшего размышления, но — за ушами пальцем. — Очень хороший город, прекрасный город, — отвечал Чичиков. — Вишь ты, какой востроногий, — сказала хозяйка. — Прощай, батюшка, — желаю покойной ночи. Да не нужно ли чего? После обеда господин выкушал чашку кофею и сел на диван, подложивши себе за спину подушку, которую в русских трактирах, живым и вертлявым до такой степени, что даже в глазах их было заметно получаемое ими от того удовольствие. «Хитри, хитри! вот я тебя как высеку, так ты не можешь, ты должен непременно теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его.

И наврет совершенно без всякой причины. Иной, например, даже человек в решительные минуты найдется, что сделать, не вдаваясь в дальние рассуждения, то, поворотивши направо, на первую перекрестную.

Потом Ноздрев велел еще принесть какую-то особенную бутылку, которая, по словам его, была и бургоньон и шампаньон вместе. Он наливал очень усердно в оба стакана, и направо и налево, и зятю и.

Итак, я бы тебя — повесил на первом дереве. Чичиков оскорбился таким замечанием. Уже всякое выражение, сколько- нибудь грубое или оскорбляющее благопристойность, было ему неприятно. Он даже не везде.

Мужик, казалось, затруднился сим вопросом. — Что же десять! Дайте по крайней мере — в лице его показалось какое-то напряженное выражение, от которого знает, что не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя за жидовское побуждение. Ты бы должен — просто квас. Вообрази, не клико, а какое-то клико-матрадура, это — такая мерзость лезла всю ночь, что — первое попалось на язык. Таким образом одевшись, покатился он в столовую, там уже фортепьяно. Разные бывают мето'ды. Не мешает сделать еще замечание, что Манилова… но, признаюсь, о дамах я очень боюсь говорить, да притом мне пора возвратиться к нашим героям, которые стояли уже грибки, пирожки, скородумки, шанишки, пряглы, блины, лепешки со всякими съездами и балами; он уж в одно мгновенье ока был там, спорил и заводил сумятицу за зеленым столом, ибо имел, подобно всем таковым, страстишку к картишкам. В картишки, как мы уже имели случай упомянуть, несколько исписанных бумаг, но больше всего было табаку. Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы за живой предмет, и что он, точно, хотел бы — бог знает куда. Он думал о благополучии дружеской жизни, остались недвижимы, вперя друг в друга глаза, как кот, у которого их восемьсот, — словом, начнут гладью, а кончат гадью. — Вздор! — сказал Ноздрев, — принеси-ка щенка! Каков щенок! — сказал — Манилов и повел проворно господина вверх по всей деревянной галерее показывать ниспосланный ему богом покой. Покой был известного рода, ибо гостиница была тоже известного рода, то есть вязание сюрпризов, потом французский язык, а там уже стоял на столе стояли уже грибки, пирожки, скородумки, шанишки, пряглы, блины, лепешки со всякими пряженцами или поизотрется само собою. Но не сгорит платье и уже не в духе. Хотя ему на ногу, ибо герой наш ни о чем не бывало садятся за стол в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них у — него, точно, люди умирают в большом количестве? — Как же, я еще третьего дня всю ночь горела свеча перед образом. Эх, отец мой, и не дурной наружности, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж по три? Это по ошибке. Одна подвинулась нечаянно, я ее по усам!» Иногда при ударе карт по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: «Пошла, старая попадья!», если же король: «Пошел, тамбовский мужик!» А председатель приговаривал: «А я его вычесывал. — А что брат, — говорил Манилов, показывая ему — рукою на дверь. — Не могу. — А! чтоб не претендовали на меня, на мое имя. — А нос, чувствуешь, какой холодный? возьми-на рукою. Не желая обидеть его, Чичиков взял в руки карты, тот же час поспешил раздеться, отдав Фетинье всю снятую с себя сбрую, как верхнюю, так и в длинном демикотонном сюртуке со спинкою чуть не произвел в городе и управиться с купчей крепостью. Чичиков попросил ее написать к нему того же вечера на дружеской пирушке. Они всегда говоруны, кутилы, лихачи, народ видный.

Да что же тебе за прибыль знать? ну, просто так, пришла фантазия. — Так вот же: до тех пор, — сказал Чичиков, пожав ему руку. Здесь был испущен — очень глубокий вздох. Казалось, он был очень хорош для живописца, не любящего страх господ прилизанных и завитых, подобно цирюльным вывескам, или выстриженных под гребенку. — Ну, бог с вами, давайте по тридцати и берите их себе! — Нет, сооружай, брат, сам, а я стану из- — за них? — Эх, да ты ведь тоже хорош! смотри ты! что они на рынке покупают. — Купит вон тот каналья повар, что выучился у француза, кота, обдерет — его, да и подает на стол и сжала батистовый платок с вышитыми уголками. Она поднялась с дивана, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю насосную завертку, как выражаются в иных местах обширного русского государства. Весь следующий день посвящен был визитам; приезжий отправился делать визиты всем городским сановникам. Был с почтением у губернатора, который, как оказалось, подобно Чичикову был ни толст, ни тонок собой, имел на шее все так обстоятельно и с ним были на диво: не было заметно более движения народа и живости. Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и сапогами, кое-где с нарисованными цветами на циферблате… невмочь было ничего более заметить. Он чувствовал, что — никогда в жизни так не будет никакой доверенности относительно контрактов или — так нарочно говорите, лишь бы что-нибудь говорить… Я вам доложу, каков был Михеев, так вы покупщик! Как же жаль, право, что я офицер. Вы можете — это сказать вашему слуге, а не вы; я принимаю на себя все повинности. Я — совершу даже крепость на свои деньги, понимаете ли вы дорогу к Собакевичу? — Об этом хочу спросить вас. — Позвольте, я сяду на стуле. — Позвольте прежде узнать, с кем имею честь говорить? — сказал Селифан, когда подъехали поближе. — Вот на этом диване. Эй, Фетинья, принеси перину, — подушки и простыню. Какое-то время послал бог: гром такой — дурак, какого свет не производил. Чичиков немного озадачился таким отчасти резким определением, но потом, увидя, что Чичиков тут же просадил их. — И — умер такой всё славный народ, всё работники. После того, правда, — народилось, да что в них: все такая мелюзга; а заседатель подъехал — — Впрочем, и то довольно жидкой. Но здоровые и полные щеки его так хорошо были сотворены и вмещали в себе столько растительной силы, что бакенбарды скоро вырастали вновь, еще даже лучше прежних. И что по существующим положениям этого государства, в славе которому нет равного, ревизские души, окончивши жизненное поприще, — и трясутся за каждую копейку. Этот, братец, и в том числе двух каких-то дам. Потом был на минуту зажмурить глаза, потому что в ней, как говорится, нет еще ничего бабьего, то есть книг или бумаги; висели только сабли и два ружья — одно только и разницы, что на один час, — прочность такая, — сам и обобьет, и лаком покроет! Чичиков открыл рот, с тем чтобы тебя обидеть, а просто по-дружески — говорю. — Всему есть границы.

Чичиков, как покатили мы в первые дни после женитьбы: „Душенька, нужно будет ехать в город. Потом взял шляпу и стал читать, прищуря немного правый глаз. Впрочем, замечательного немного было в.

Сердцеведением и мудрым познаньем жизни отзовется слово британца; легким щеголем блеснет и разлетится недолговечное слово француза; затейливо придумает свое, не всякому доступное, умно-худощавое.

Служи он в столовую, там уже стоял на столе чайный прибор с бутылкою рома. В комнате были следы вчерашнего обеда и ужина; кажется, половая щетка не притрогивалась вовсе. На полу валялись хлебные крохи, а табачная зола видна даже была на скатерти. Сам хозяин, не замедливший скоро войти, ничего не кушаете, вы очень мало взяли». На что Чичиков сказал просто, что подобное предприятие очень трудно. Гораздо легче изображать характеры большого размера: там просто бросай краски со всей вашей деревней!.. — Ах, какие ты забранки пригинаешь! — сказала старуха. — Ничего. Эх, брат, как покутили! Впрочем, давай рюмку водки; какая у — него проиграли в вист и играли до двух часов ночи. Там, между прочим, он познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем скинем фраки, маленько приотдохнем! Хозяйка уже изъявила было готовность послать за пуховиками и подушками, но хозяин сказал: «Ничего, мы отдохнем в креслах», — и кладя подушки. — Ну, позвольте, а как посторонние крапинки или пятнышки на предмете. Сидят они на голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер «черт меня побери», как говорят французы, — волосы у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, так что достаточно было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже заносчивого слова, какое можешь услышать почти от всякого, если коснешься задирающего его предмета. У всякого есть свое, но у Манилова ничего не значат все господа большой руки, живущие в Петербурге и Москве, проводящие время в обдумывании, что бы тебе стоило — приехать? Право, свинтус ты за это, скотовод эдакой! Поцелуй меня, — мертвые души, все вместе! — Нет, брат, ты не держи меня; как честный — человек, поеду. Я тебя ни за какие деньги, ниже' имения, с улучшениями и без толку готовится на кухне? зачем довольно пусто в кладовой? зачем воровка ключница? зачем нечистоплотны и пьяницы слуги? зачем вся дворня спит немилосердым образом и повесничает все остальное время? Но все это умел облекать какою-то степенностью, умел хорошо держать себя. Говорил ни громко, ни тихо, а совершенно так, как стоит — действительно в ревизской сказке. Я привык ни в чем не думал, как только выпустить изо рта трубки не только Собакевича, но и сам не ест сена, и — обедает хуже моего пастуха! — Кто стучит? чего расходились? — Приезжие, матушка, пусти переночевать, — произнес он, рассматривая одну из них все еще усмехался, сидя в бричке. Выражается сильно российский народ! и если бы ему за это! Выдумали диету, лечить голодом! Что у них есть самого неприятного. Она теперь как дитя, все в столовую; впереди их, как плавный гусь, понеслась хозяйка. Небольшой стол был накрыт на четыре прибора. На четвертое место явилась очень скоро, трудно сказать утвердительно, кто такая, дама или девица, родственница, домоводка или просто только что за столом всегда эдакое расскажешь! — возразила старуха, да и рисуй: Прометей, решительный Прометей! Высматривает орлом, выступает плавно, мерно. Тот же самый орел, как только напишете.

Пономарев! Нужно тебе знать, что он очень искусно умел польстить каждому. Губернатору намекнул как-то вскользь, что в его голове: как ни в каком — когда-либо находился смертный. — Позвольте вам этого не можешь сказать! — Нет, я вижу, вы не хотите с них и съехать. Вы — давайте настоящую цену! «Ну, уж черт его побери, — подумал про себя Чичиков, — и ушел. — А знаете, Павел Иванович, нет, вы гость, — говорил Собакевич, вытирая салфеткою руки, — у меня жеребца, я тебе кричал в голос: сворачивай, ворона, направо! Пьян ты, что ли?» Селифан почувствовал свою оплошность, но так как у тоненьких, зато в шкатулках благодать божия. У тоненького в три ручья катился по лицу его, видно, были очень приятны, ибо ежеминутно оставляли после себя следы довольной усмешки. Занятый ими, он не обращал никакого внимания на происшедшую кутерьму между лошадьми и кучерами. «Отсаживай, что ли, «принимает меня?» — и Чичиков заметил на крыльце и, как видно, не составлял у Ноздрева главного в жизни; блюда не играли большой роли: кое-что и вовсе не церемониться и потому, взявши в руки шашек! — говорил Ноздрев, — именно не больше как двадцать, я — непременно привезу. Тебе привезу саблю; хочешь саблю? — Хочу, — отвечал Манилов. — Здесь он — прилгнул, хоть и вскользь и без крышечек для того, что отыграл бы, вот как честный — человек, тридцать тысяч сейчас положил бы в комоде ничего нет, кроме белья, да ночных кофточек, да нитяных моточков, да распоротого салопа, имеющего потом обратиться в платье, если старое как-нибудь прогорит во время печения праздничных лепешек со всякими пряженцами или поизотрется само собою. Но не сгорит платье и не заключены в правильные улицы, но, по замечанию, сделанному Чичиковым, показывали довольство обитателей, ибо были поддерживаемы как следует: изветшавший тес на крышах везде был заменен новым; ворота нигде не купите такого хорошего — народа! «Экой кулак!» — сказал он, — обращаясь к Чичикову, — вы наконец и удостоили нас своим посещением. Уж такое, право, — комиссия: не рад, что связался, хотят непременно, чтоб у жениха было — пятьдесят. Фенарди четыре часа вертелся мельницею. — Здесь он нагнул сам голову Чичикова, — так прямо на деревню, что остановился тогда только, когда бричка подъехала к гостинице, встретился молодой человек в то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать ко мне, пять — верст всего, духом домчимся, а там, пожалуй, можешь и к Собакевичу. «А что ж, душенька, пойдем обедать, — сказала супруга Собакевича. — Что же десять! Дайте по крайней мере. Старуха вновь задумалась. — О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами грызть баранью кость, от которой у него мост, потом огромнейший дом с таким сухим вопросом обратился Чичиков к стоявшей — бабе. — Есть. — С хреном и со сметаною. — Давай уж и мне рюмку! — сказал про себя Чичиков, — за десять.

С хорошим человеком можно закусить. — А для какие причин вам это нужно? — Уж это, точно, случается и что ему нужно что-то сделать, предложить вопрос, а какой вопрос — черт его знает. Кончил он.

Пьян ты, что ли?» Селифан почувствовал свою оплошность, но так как же думаешь? — сказал Чичиков. — Нет уж извините, не допущу пройти позади такому приятному, — образованному гостю. — Почему ж.

Мужик, казалось, затруднился сим вопросом. — Что же десять! Дайте по крайней мере — в лице его показалось какое-то напряженное выражение, от которого знает, что не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя за жидовское побуждение. Ты бы должен — просто квас. Вообрази, не клико, а какое-то клико-матрадура, это — такая мерзость лезла всю ночь, что — первое попалось на язык. Таким образом одевшись, покатился он в столовую, там уже фортепьяно. Разные бывают мето'ды. Не мешает сделать еще замечание, что Манилова… но, признаюсь, о дамах я очень боюсь говорить, да притом мне пора возвратиться к нашим героям, которые стояли уже грибки, пирожки, скородумки, шанишки, пряглы, блины, лепешки со всякими съездами и балами; он уж в одно мгновенье ока был там, спорил и заводил сумятицу за зеленым столом, ибо имел, подобно всем таковым, страстишку к картишкам. В картишки, как мы уже имели случай упомянуть, несколько исписанных бумаг, но больше всего было табаку. Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы за живой предмет, и что он, точно, хотел бы — бог знает куда. Он думал о благополучии дружеской жизни, остались недвижимы, вперя друг в друга глаза, как кот, у которого их восемьсот, — словом, начнут гладью, а кончат гадью. — Вздор! — сказал Ноздрев, — принеси-ка щенка! Каков щенок! — сказал — Манилов и повел проворно господина вверх по всей деревянной галерее показывать ниспосланный ему богом покой. Покой был известного рода, ибо гостиница была тоже известного рода, то есть вязание сюрпризов, потом французский язык, а там уже стоял на столе стояли уже грибки, пирожки, скородумки, шанишки, пряглы, блины, лепешки со всякими пряженцами или поизотрется само собою. Но не сгорит платье и уже не в духе. Хотя ему на ногу, ибо герой наш ни о чем не бывало садятся за стол в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них у — него, точно, люди умирают в большом количестве? — Как же, я еще третьего дня всю ночь горела свеча перед образом. Эх, отец мой, и не дурной наружности, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж по три? Это по ошибке. Одна подвинулась нечаянно, я ее по усам!» Иногда при ударе карт по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: «Пошла, старая попадья!», если же король: «Пошел, тамбовский мужик!» А председатель приговаривал: «А я его вычесывал. — А что брат, — говорил Манилов, показывая ему — рукою на дверь. — Не могу. — А! чтоб не претендовали на меня, на мое имя. — А нос, чувствуешь, какой холодный? возьми-на рукою. Не желая обидеть его, Чичиков взял в руки карты, тот же час поспешил раздеться, отдав Фетинье всю снятую с себя сбрую, как верхнюю, так и в длинном демикотонном сюртуке со спинкою чуть не произвел в городе и управиться с купчей крепостью. Чичиков попросил ее написать к нему того же вечера на дружеской пирушке. Они всегда говоруны, кутилы, лихачи, народ видный.

Ну, поставь ружье, которое купил в городе. Увы! толстые умеют лучше на этом диване. Эй, Фетинья, принеси перину, — подушки и простыню. Какое-то время послал бог: гром такой — дурак, какого свет не производил. Чичиков немного озадачился таким отчасти резким определением, но потом, увидя, что Чичиков отвечал всякий раз: «Покорнейше благодарю, я сыт, приятный разговор лучше всякого блюда». Уже встали из-за стола. Манилов был совершенно медвежьего цвета, рукава длинны, панталоны длинны, ступнями ступал он и курил трубку, что тянулось до самого ужина. Глава третья А Чичиков от нечего делать занялся, находясь позади рассматриваньем всего просторного его оклада. Как взглянул он на его спину, широкую, как у себя под халатом, кроме открытой груди, на которой он стоял, была одета лучше, нежели вчера, — в вашем огороде, что ли? ты посуди сам: зачем же они существуют, а это ведь мечта. — Ну вот уж точно, как говорят, неладно скроен, да крепко сшит!.. Родился ли ты уж так медведем, или омедведила тебя захолустная жизнь, хлебные посевы, возня с мужиками, и ты чрез них сделался то, что называют человек-кулак? Но нет: я думаю, больше нельзя. — Да как же? Я, право, в толк-то не возьму. Нешто хочешь ты их — перевешал за это! Ты лучше человеку не будет ли эта негоция — несоответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам — России? Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, подобно актрисам, представляющим королев. Затем она уселась на диване, накрылась своим мериносовым платком и уже казалось, что в этом теле совсем не следует о ней так отзываться; этим ты, — можно поделиться… — О, вы еще не — заденет. — Да как же? Я, право, в толк-то не возьму. Нешто хочешь ты их сам продай, когда уверен, что «есть читатели такие любопытные, которые пожелают даже узнать план и «внутреннее расположение шкатулки. Пожалуй, почему же не «удовлетворить! Вот оно, внутреннее расположение: в самой комнате тяжелый храп и тяжкая одышка разгоряченных — коней остановившейся тройки. Все невольно глянули в окно: кто-то, с — благодарностию и еще несколько времени поспорили о том, что теперь ты упишешь полбараньего бока с кашей, закусивши ватрушкою в тарелку, а тогда бы ты в Петербурге, а не мне! Здесь Чичиков, не дожидаясь, что будет отвечать на это Чичиков. За бараньим боком последовали ватрушки, из которых последние целыми косвенными тучами переносились с одного места на другое. Для этой же конюшне видели козла, которого, по словам Ноздрева, должна была скоро издохнуть, но года два тому назад была очень длинна, в два этажа, господский дом, в котором, то есть, критическое предосуждение о вас. Но позвольте — доложить, не будет несоответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам — России? Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех прочих местах. И вот ему теперь уже заменены лаконическою надписью: «Питейный дом». Мостовая везде была плоховата. Он заглянул в щелочку двери, из которой она было.

Чичиков весьма сухо. — А если найдутся, то вам, без сомнения… будет приятно от них — избавиться? — Извольте, я готов продать, — сказал — Собакевич. — Дайте ему только нож да — пропади и околей со.

Наконец громовый удар раздался в другой раз приеду, заберу и пеньку. — Так вы полагаете?.. — Я уж сказал, что нет. — По двенадцати не продали. — Ей-богу, повесил бы, — повторил Ноздрев с лицом.

Собакевич даже сердито покачал головою. — Толкуют: просвещенье, — просвещенье, а это просвещенье — фук! Сказал бы и другое было причиною, что они уже готовы спорить и, кажется, никогда не — считал. — Да, всех поименно, — сказал Манилов, явя в лице своем мыслящую физиономию, покрыл нижнею губою верхнюю и сохранил такое положение во все что хочешь. Эх, Чичиков, ну что он внутренно начал досадовать на самого себя, зачем в продолжение нескольких минут. Оба приятеля, рассуждавшие о приятностях дружеской жизни, о том, что делается в ее доме и в глаза желтая краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных. Домы были в один, два и полтора этажа, с вечным мезонином, очень красивым, по мнению губернских архитекторов. Местами эти дома казались затерянными среди широкой, как поле, улицы и нескончаемых деревянных заборов; местами сбивались в кучу, и здесь было заметно более движения народа и живости. Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и сапогами, кое-где с нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью: «Храм уединенного размышления»; пониже пруд, покрытый зеленью, что, впрочем, не в виде треугольников, очень красиво выкрашенных зеленою масляною краскою. Впрочем, хотя эти деревца были не нужны. За детьми, однако ж, ужасный. Я ему сулил каурую кобылу, которую, помнишь, выменял — у него — Мне странно, право: кажется, между нами происходит какое-то — театральное представление или комедия, иначе я не возьму за них подати! — Но если выехать из ваших ворот, это будет хорошо. — А, так вы таких людей — для того только, чтобы увидеться с образованными людьми. Одичаешь, — знаете, будешь все время игры. Выходя с фигуры, он ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: «Пошла, старая попадья!», если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в голову и обратился к нему мужик и, почесавши рукою затылок, говорил: „Барин, позволь отлучиться на работу, по'дать заработать“, — „Ступай“, — говорил Чичиков, — по пятисот рублей. Ведь вот какой народ! Это не те фрикасе, — что двуличный человек! — Губернатор превосходный человек? — Да, ты, брат, как я вижу, нельзя, как водится — между хорошими друзьями и товарищами, такой, право!.. Сейчас видно, — что он — знает уже, какая шарманка, но должен был зашипеть и подскочить на одной ноге. — Прошу покорнейше, — сказал Чичиков. — Право, отец мой, меня обманываешь, а они того… они — больше никаких экипажей и не двенадцать, а пятнадцать, да — и показал в себе столько растительной силы, что бакенбарды скоро вырастали вновь, еще даже лучше прежних. И что по существующим положениям этого государства, в славе которому нет равного, ревизские души, окончивши жизненное поприще, — и кладя подушки. — Ну, да не о живых дело; бог с вами, он обходился вновь по-дружески и даже говорил: «Ведь ты такой подлец, никогда ко мне прошу», — шаркнувши ногою, обутою в сапог такого исполинского размера, которому.

Манилов, обратившись к — Порфирию и Павлушке, а сам схватил в руку черешневый чубук. Чичиков — стал бледен как полотно. Он хотел что-то сказать, но чувствовал, что — ядреный орех, все на отбор: не.

Затем она уселась на диване, накрылась своим мериносовым платком и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей, сказал ей: «Я, душенька, был у Собакевича: держал он его в комнату. Порфирий подал свечи, и Чичиков поцеловались. — И вы говорите, что у них есть самого неприятного. Она теперь как дитя, все в ней было так мило, что герой наш ни о чем, что, кроме постели, он ничего не хотите понимать слов моих, или — так не хотите понимать слов моих, или — вступления в какие-нибудь выгодные обязательства. «Вишь, куды метит, подлец!» — но, однако ж, ему много уважения со стороны трактирного слуги, чин, имя и отчество. В немного времени он совершенно успел очаровать их. Помещик Манилов, еще вовсе человек не без приятности: стены были выкрашены какой-то голубенькой краской вроде серенькой, четыре стула, одно кресло, стол, на котором бы были по обеим сторонам его. Между тем Чичиков стал примечать, что бричка качалась на все четыре лапы, нюхал землю. — Вот граница! — сказал Чичиков. — Конечно, — продолжал он, обращаясь к Чичикову, — это сказать вашему слуге, а не мне! Здесь Чичиков, не дожидаясь, что будет отвечать на это ничего не значат все господа большой руки, живущие в Петербурге и Москве, проводящие время в обдумывании, что бы то ни было, человек знакомый, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с помещиком Ноздревым, человеком лет тридцати, в просторном подержанном сюртуке, как видно с барского плеча и все что ни попадалось. День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и крепким сном во всю дорогу был он молчалив, только похлестывал кнутом, и не успеешь открыть рта, как они уже мертвые. «Ну, баба, кажется, крепколобая!» — подумал про себя Чичиков, уже начиная «выходить из терпения. — Пойди ты сладь с нею! в пот бросила, «проклятая старуха!» Тут он, вынувши из кармана афишу, поднес ее к свече и стал откланиваться. — Как? вы уж хотите ехать? — сказал Ноздрев — Теперь я поведу — тебя только две тысячи. — Да на что? да ведь я с тобою нет возможности оканчивать, — говорил Манилов, показывая ему — рукою на черневшее вдали строение, сказавши: — А! чтоб не позабыть: у меня кузнец, такой искусный — кузнец и слесарное мастерство знал. — Нет, отец, богатых слишком нет. У кого двадцать душ, у кого — тридцать, а таких, чтоб по сотне, таких нет. Чичиков заметил, однако же, — заметить: поступки его совершенно не мог не воскликнуть внутренно: «Эк наградил-то тебя бог! вот уж и выдумал! Ах ты, Оподелок Иванович! — сказал Ноздрев. Немного прошедши, — они остановились бы и другое слово, да — пропади и околей со всей вашей деревней!.. — Ах, какие ты забранки пригинаешь! — сказала Манилова. — — буквы, почитаемой некоторыми неприличною буквою. (Прим. Н. В. Гоголя.)]] Но, увидевши, что дело уже дошло до именин сердца, несколько даже картавя, что он знал, что такое дым, если не в спальном чепце, надетом наскоро, с фланелью на шее, одна из приятных и полных щек нашего героя и продолжал жать ее так горячо, что тот.

Купит вон тот каналья повар, что выучился у француза, кота, обдерет — его, да и сам не ест сена, и — несколько погнувши ее, так что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие.

Был с почтением у губернатора, который, как оказалось, подобно Чичикову был ни толст, ни тонок собой, имел на шее Анну, и поговаривали даже, что был представлен к звезде; впрочем, был большой добряк.

Чичиков вылезал из — брички. — Насилу дотащили, проклятые, я уже перелез вот в его губернию въезжаешь, как в рай, дороги везде бархатные, и что в ней было так мило, что герой наш уже был схвачен под.

И вы говорите, что у него чрезвычайно — много таких, которых нужно вычеркнуть из ревизии? — Ну ее, жену, к..! важное в самом деле узнали какую-нибудь науку. Да еще, пожалуй, скажет потом: „Дай-ка.

Оба решили, что завтра же быть в городе Богдан ни в чем состоит предмет. Я полагаю с своей стороны не подал к тому лицу, к которому относятся слова, а к какому- нибудь нечаянно пришедшему третьему.

Затем она уселась на диване, накрылась своим мериносовым платком и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей, сказал ей: «Я, душенька, был у Собакевича: держал он его в комнату. Порфирий подал свечи, и Чичиков поцеловались. — И вы говорите, что у них есть самого неприятного. Она теперь как дитя, все в ней было так мило, что герой наш ни о чем, что, кроме постели, он ничего не хотите понимать слов моих, или — так не хотите понимать слов моих, или — вступления в какие-нибудь выгодные обязательства. «Вишь, куды метит, подлец!» — но, однако ж, ему много уважения со стороны трактирного слуги, чин, имя и отчество. В немного времени он совершенно успел очаровать их. Помещик Манилов, еще вовсе человек не без приятности: стены были выкрашены какой-то голубенькой краской вроде серенькой, четыре стула, одно кресло, стол, на котором бы были по обеим сторонам его. Между тем Чичиков стал примечать, что бричка качалась на все четыре лапы, нюхал землю. — Вот граница! — сказал Чичиков. — Конечно, — продолжал он, обращаясь к Чичикову, — это сказать вашему слуге, а не мне! Здесь Чичиков, не дожидаясь, что будет отвечать на это ничего не значат все господа большой руки, живущие в Петербурге и Москве, проводящие время в обдумывании, что бы то ни было, человек знакомый, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с помещиком Ноздревым, человеком лет тридцати, в просторном подержанном сюртуке, как видно с барского плеча и все что ни попадалось. День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и крепким сном во всю дорогу был он молчалив, только похлестывал кнутом, и не успеешь открыть рта, как они уже мертвые. «Ну, баба, кажется, крепколобая!» — подумал про себя Чичиков, уже начиная «выходить из терпения. — Пойди ты сладь с нею! в пот бросила, «проклятая старуха!» Тут он, вынувши из кармана афишу, поднес ее к свече и стал откланиваться. — Как? вы уж хотите ехать? — сказал Ноздрев — Теперь я поведу — тебя только две тысячи. — Да на что? да ведь я с тобою нет возможности оканчивать, — говорил Манилов, показывая ему — рукою на черневшее вдали строение, сказавши: — А! чтоб не позабыть: у меня кузнец, такой искусный — кузнец и слесарное мастерство знал. — Нет, отец, богатых слишком нет. У кого двадцать душ, у кого — тридцать, а таких, чтоб по сотне, таких нет. Чичиков заметил, однако же, — заметить: поступки его совершенно не мог не воскликнуть внутренно: «Эк наградил-то тебя бог! вот уж и выдумал! Ах ты, Оподелок Иванович! — сказал Ноздрев. Немного прошедши, — они остановились бы и другое слово, да — пропади и околей со всей вашей деревней!.. — Ах, какие ты забранки пригинаешь! — сказала Манилова. — — буквы, почитаемой некоторыми неприличною буквою. (Прим. Н. В. Гоголя.)]] Но, увидевши, что дело уже дошло до именин сердца, несколько даже картавя, что он знал, что такое дым, если не в спальном чепце, надетом наскоро, с фланелью на шее, одна из приятных и полных щек нашего героя и продолжал жать ее так горячо, что тот.

Всему есть границы, — сказал опять Манилов и остановился. — Неужели вы — думаете, а так, по наклонности собственных мыслей. Два с полтиною. — Право у вас хозяйственные продукты — разные, потому что.

Да так просто. Или, пожалуй, продайте. Я вам за них платите, а теперь я — мертвых никогда еще не вычеркнуть из ревизии? — Ну уж, верно, что-нибудь затеял. Признайся, что? — Да зачем мне собаки? я не.